Жан заметил гостиницу с вершины крутого склона, на который он только что забрался. Дышалось с трудом, а причин для этого было несколько: лыжный подъем, тяжелый чемодан, значительная высота. В остальном надежды оправдывались: вид уникальнейший, одиночество - полнейшее, сухой ветер - свистящий кнут палача злобствовал, а солнце радостно растекалось во все стороны. Он остановился, вытер со лба пот. Несмотря на ветер, его торс был гол, и кожа бронзовела под жаркими лучами ослепительного шара. Он ускорил шаг, цель была уже видна. Ботинки глубоко проваливались в снег, украшая его кружевными узорами каучуковых подошв. В глубине следов тень была светло-голубой, бледно-водянистой. Его охватил искрящийся восторг, восторг, который испытываешь, соприкасаясь с чем-то абсолютно чистым, восторг от всей этой белизны, от этого неба, лазурнее, чем небо Средиземноморья, от этих елей, густо обсыпанных сахарными блестками, и от красного деревянного домика, наверняка теплого и удобного, с большим камином из белого камня, где дрова должны гореть без дыма, а сильное пламя - быть непременно оранжевого цвета.

В нескольких метрах от гостиницы Жан остановился, развязал рукава широкого свитера, закрученного на пояснице, и надел его. Он прислонил лыжи к стене, поставил рядом чемодан и в три приема преодолел деревянную лестницу, которая вела на балюстраду метровой высоты, опоясывающую все здание.

Поднял железную щеколду и без стука вошел.

В шале было темно. Довольно маленькие окна - чтобы холод не пробирался пропускали в комнату слабый свет, которому, впрочем, хватало этой слабости, чтобы отодрать несколько сверкающих бликов от висящей на стене медной посуды. Постепенно он освоился в этом полумраке, но каждый раз, когда его взгляд обращался наружу, приходилось щуриться от ослепительного солнечного неистовства на серебристой снежной скатерти, и было чертовски трудно вновь привыкать к немного загадочному спокойствию гостиницы.